Послание к Римлянам
Что видит текст посередине?
Послание к Римлянам стоит между Книгой Бытия и Откровением и видит обе. В главе 5 Павел оглядывается на Адама: через одного человека в мир входит промах, hamartia. Закон приходит, чтобы промах показал себя как промах, и он вырастает сверх всякой меры. В главе 7 тот же сюжет рассказан изнутри — «я», которое хочет добра и не достигает его, пока не раздаётся крик: кто избавит меня от этого тела смерти? Поворот в 8:1 приходит не от лучшего исполнения. Это смена положения. В главах 9–11 Павел смотрит вперёд, на историю народов. Израиль спотыкается, преткновение открывает путь язычникам, и ни один народ не остаётся вне истории навсегда.
Действие I — Письмо посередине
1. Письмо посередине
В какой-то момент жизни у многих бывает миг, когда собственная жизнь вдруг читается как история. Он может прийти с чьим-то замечанием, неудачей или тихим вечером и часто наступает спустя годы после событий, которые объясняет. Старые сцены одна за другой встают на свои места, и каждая теперь словно ведёт к следующей. В тот же миг дорога впереди показывает, куда она вела всё это время. События не изменились; теперь они связаны — одно из-за другого.
До этого мига жизнь можно вспоминать и планировать, но сюжета у неё ещё нет. Воспоминания лежат рядом, как фотографии в ящике, а планы указывают вперёд, не зная, откуда они идут. После этого мига фотографии складываются в последовательность, а планы находят своё направление. Человек узнал форму, которую всё это время складывали факты его жизни. Это эссе читает текст, написанный после такого мига, — человеком, который увидел, как то же самое происходит с историей человечества.
Около 57 года Павел написал длинное письмо в Рим, город, в котором он ещё не бывал. Его читатели были смешанной группой: одни происходили из его собственного народа, Израиля, другие — из многих народов империи. Он писал, чтобы объяснить, почему история, которую он повсюду рассказывал, касается обеих групп сразу, хотя они веками жили по разным правилам. Ни одна из групп, считал он, не может правильно услышать её без другой. В других письмах он отвечает на вопросы и споры отдельных общин; здесь он рассказывает всю историю — от первой страницы человеческой истории до последней.
История, которую рассказывает письмо, начинается с первого человека, в самом начале человеческой истории (5:12). Она заканчивается снятием покрова: то, что было скрыто долгие века, теперь показано всем народам, и человечество может увидеть, где оно стоит в собственной истории (16:25–26). Между этим началом и этим концом Павел помещает свой народ, другие народы и самого себя — каждого в своей точке на одной и той же линии. Письмо построено так, как выглядит жизнь после мига узнавания. Всё в нём связано, одна часть из-за другой, так же как фотографии из ящика наконец складываются в последовательность.
В этой книге письмо стоит между двумя другими текстами. Книга Бытия рассказала о начале: как человек входит в язык и начинает промахиваться, не видя этого. Откровение было написано лет через сорок после письма, и Павел его никогда не знал, но оно носит то же имя, что и конец этого письма, — Снятие покрова, — и описывает, как образ жизни, построенный на этом промахе, падает изнутри. Послание к Римлянам должно показать, что начало и направление принадлежат одной истории, и Павел может взяться за это лишь потому, что пишет после собственного узнавания. Вопрос этого эссе: видит ли это узнавание начало и направление, которые позже описывает конец.
2. Адам
Когда Павел рассказывает человеческую историю в главе 5, он начинает не со своего времени, а с первого человека Книги Бытия. По-еврейски имя Адам означает просто «человек», и именно так Павел его использует: как имя для всех нас. Предыдущее эссе показало, о чём рассказывает история Адама: как люди пришли в язык и начали видеть мир и самих себя с небольшой дистанции. Это случилось однажды с видом, давным-давно, и это снова случается с каждым ребёнком, который учится говорить. Павел начинает свою историю на этом пороге, где начинается всякая человеческая история.
Через этого первого человека, пишет Павел, в мир вошёл промах и всё, что из него следует (5:12). Он указывает на реальное событие: на то, что произошло с человечеством, когда оно пришло в язык. С языком появилась способность назвать цель, прицелиться в неё и произнести её вслух, а с целью — возможность промахнуться. С тех пор каждый человек рождается в мир, где люди целятся и промахиваются. Павел называет первое звено цепи, которая тянется до его читателей.
Он читает сцену в саду как последовательность — так, как читают первую сцену пьесы, когда пьеса уже окончена. Увиденное с конца, начало — уже не старое предание, а первый ход истории, которая всё ещё продолжается. Каждая последующая сцена что-то из него повторяет, в новой обстановке и с новыми людьми, так же как семейный узор возвращается в каждом поколении. Поэтому Павел может перейти от сада к своим читателям без разрыва. Для него они стоят в той же истории, только дальше по ходу.
Затем он добавляет шаг, о котором Книга Бытия умалчивает. Между Адамом и Моисеем, через которого был дан эталон, говорит он, промах уже был, но его не измеряли и не судили, потому что не с чем было сравнить (5:13–14). Люди жили на дистанции от того, для чего были созданы, не имея имени для этой дистанции. Ребёнок, которому никогда не ставили оценок, может сильно отставать или сильно опережать, и никто, а меньше всех сам ребёнок, этого не знает. Промах существует до мерила, но без мерила его ещё нельзя увидеть.
Этим шагом Павел укладывает всю человеческую историю на одну линию — от начала, в котором был промах, до конца, который ещё впереди. Если эта линия — сюжет, то в письме она должна выполняться трижды: мерило должно приходить после промаха, а не до него; поворот должен приходить откуда-то, а не от лучшего исполнения; а конец должен собрать все народы. Прочтение рушится, если письмо приписывает поворот усилиям или если какой-либо народ остаётся вне истории навсегда. Эти условия записаны сейчас, до прочтения глав 7–11. Следующая точка на линии — момент, когда хорошая жизнь записывается в виде правил, и с ним приходит первый признак того, что что-то пошло не так.
Действие II — Мерило
3. Мерило
Представьте бегуна, который бегает, потому что бег — это хорошо: тело движется, дыхание успокаивается, пейзаж меняется. Для него смысл — сам бег, а не то, что о нём говорят, и то же верно для всего, к чему стоит стремиться: изучения языка, дружбы или хорошей работы. Рано или поздно у бега появляется мерило — часы, которые дают результату число, как школа даёт оценку, а работа — показатель. Часы показывают, насколько далеко он от цели. Сначала это помогает: теперь он видит свой прогресс и может тренироваться, неделя за неделей, чтобы сократить разрыв.
Но как только появляются часы, что-то незаметно начинает меняться: он больше не бежит по лесной тропе, а бежит против секунд. Тело, дыхание и пейзаж — всё, ради чего он начал бегать, — уходят из поля зрения. Чем дольше он смотрит на число, тем дальше уходит от самого бега, а числа при этом продолжают улучшаться, и потому это так трудно заметить. Никто этого не хочет — ни бегун, ни тот, кто дал ему часы. Растёт другая дистанция — между бегуном и тем, чего он на самом деле хотел, и её не измеряют никакие часы.
Павел видел тот же порядок в человеческой истории. Его народу через Моисея был дан nomos— мерило, которое показывает, где стоит жизнь, как часы показывают бегуну его результат, чтобы он мог его улучшить. Но в измерении происходит нечто, чего не делает ни один из них: когда бег превращается в число, взгляд бегуна переходит с бега на число, и каждое измерение показывает новый способ не дотянуть (5:20). Это звучит как неудача того, кто дал мерило, но Павел говорит, что такова была цель. Дистанцию создают не часы и не бегун, а механизм, и лишь то, что стало видимым, однажды можно узнать.
Затем Павел рассказывает то же изнутри одного человека, и порядок тот же, что в любом детстве. Сначала есть жизнь без мерила, в которой человек просто хочет и живёт (7:9). Затем приходит заповедь, называющая одну вещь, которой нельзя желать, и это называние обращает внимание именно на неё, как «не заглядывай в шкаф» делает шкаф самым интересным местом в доме. Но Павел делает деятелем не человека и не заповедь, а hamartia: промах воспользовался поводом через заповедь (7:8). Заповедь свята (7:12), человек хочет добра, и всё же дистанция растёт, потому что это делает сам промах.
Это движение, за которым следует всё эссе, и в нём три шага: дана цель, создаётся мерило, чтобы помочь её достичь, и мерило медленно занимает место цели. Деятель — не человек и не закон, а промах, механизм, который Книга Бытия описывает как вход в язык. Человек участвует в движении, не управляя им, и поэтому эта книга называет его соскальзыванием — движением, в котором никто не виноват. Сильнее всего затягивает самых сильных, потому что они лучше всех соответствуют мерилам. Движение начинается в каждой жизни, где цели дают мерило, и ничто в его начале не говорит, куда оно ведёт.
4. Крик и поворот
Большинство знает кого-то вроде Робин: первая в офисе, последняя уходит, и ни одной невыполненной цели. Она пошла на эту работу, потому что хотела делать хорошую работу — такую, которой можно гордиться по дороге домой. Компания дала этому желанию мерило, ежемесячные цели, чтобы был виден прогресс. Сначала цели помогали, потому что показывали, куда идти. Но месяц за месяцем она всё больше смотрела на цифры и всё меньше на людей, ради которых делалась работа, и по мере того как цифры росли, сама работа отдалялась.
Павел описывает такого человека изнутри, будто сам годами сидел за тем же столом. Он хочет того, что хорошо, и видит это, но не может достичь. То, чего он не хочет, он и продолжает делать: задерживаться дольше, проверять ещё раз, обещать больше (7:18–19). Чем сильнее он старается, тем дальше уходит от работы, которую любил, и от людей, которым она должна была помогать. В конце концов этот разрыв — единственное, что он видит, и каждое новое усилие лишь показывает его яснее (7:13).
Однажды утром Робин сидит в машине у офиса и не может войти. Сумка лежит на сиденье рядом, телефон уже полон сообщений, а рука не тянется к двери. Крик Павла, тот же, что в начале книги, теперь её: кто избавит меня от этого тела смерти (7:24)? На языке клавиатуры вопрос звучит так: где Escape, как выйти из этой программы? Усилия не помогут, потому что именно усилия привели её на эту парковку, хотя все цели этого года выполнены.
Поворот приходит не от какого-то решения Робин, а от того, что движение останавливается. Она ещё не видит, что произошло; она знает только, что не может войти. Павел это видит, потому что пишет после собственного поворота: повышение, цели, поздние вечера и парковка — не невезение, а история. Его следующая фраза говорит, что лежит по ту сторону этой остановки: больше нет приговора тем, кто en Christō (8:1), — это место, в котором человек опирается не на собственные мерила, а на историю. Робин узнаёт это лишь позже, но поворот уже произошёл.
Павел объясняет, почему усилия не могли сработать: эталон действует только через того человека, которого он должен улучшить, а именно этот человек и изнашивался (8:3). Для Павла причина поворота — Христос; эта книга следует лишь за движением поворота, не занимая позиции относительно его причины. Достигнутое не меняется; меняется то, где человек стоит. У поворота есть цена — годы поздних вечеров, — но всякий, кто отпустил цель, которая его изматывала, знает облегчение, приходящее с этой потерей. То же верно для человечества: кто видит шаги, приведшие его сюда, видит, где в истории оно стоит.
5. Рвение без узнавания
После поворота начинается скорбь Павла, и она уже не о нём самом. Он пишет о глубокой печали о своём народе, Израиле (9:1–5). Им были даны обетования, обязывающий завет и эталон, по которому жить. Историю, которую он только что рассказал об одном человеке, он теперь видит в истории целого народа, растянутой на многие поколения. То, что произошло за столом и в машине, происходит здесь на протяжении веков — достаточно медленно, чтобы ни одно поколение не могло увидеть это целиком.
В их истории порядок ясен: народ сначала был освобождён и избран, и лишь затем получил правила для жизни внутри уже существующей связи. У семьи есть правила только потому, что она уже семья. Ребёнка любят ещё до первого школьного табеля, и табель нужен, чтобы помочь ему расти внутри этой любви, а не чтобы купить её. Но постепенно ребёнок начинает пытаться заработать оценками то, что и так было его. Каждая хорошая оценка начинает ощущаться как доказательство любви, а каждая плохая — как её потеря.
Павел видит то же соскальзывание в истории своего народа: они начали обеспечивать связь, следя за мерилом, будто отношения можно сохранить живыми, соблюдая правила (9:31–32). Он видит это сначала в них лишь потому, что они первыми получили записанный эталон. Они преданы всей силой, говорит он, но их рвению недостаёт узнавания, потому что они не видят, где стоят (10:2). Его слово для недостающего — обычное слово для того, чтобы снова узнать кого-то при встрече. Это миг, когда лицо в толпе оказывается другом, которого знаешь много лет.
Их рвение настоящее, и оно не глупо. Оно просто направлено на мерило, а не на связь, которой мерило было дано служить, — как глаза, прикованные к карте, пока мимо проходит пейзаж. Чем усерднее оно работает, тем дальше уносит их от этой связи, так же как усилия Робин уносили её от работы. Павел знает это изнутри, потому что когда-то сам разделял это рвение. Он пишет не как судья, смотрящий на свой народ свысока, а как один из них, которого только что остановили на той же дороге.
Затем он говорит, на что всё это время указывал эталон: на поворот, описанный в предыдущей главе, — на место внутри истории, где связь больше не нужно обеспечивать мерилом (10:4). Эталон всегда указывал дальше себя, как указатель, полезный лишь до тех пор, пока путник не прибыл. Народ, который верно держал указатель поколение за поколением, видел, как показывается город, и не мог отойти от столба. Это страдание истории — страдание верности, а не неудачи. Оно не принадлежит какому-то одному народу, потому что случается с каждым, кто соблюдает мерило лучше, чем видит, куда оно указывает.
Действие III — Народы
6. То же движение в народах
В том же месте Павел говорит ещё одно: другие народы нашли поворот, хотя у них никогда не было мерила, через которое к нему стремиться (9:30). Отсюда можно сделать жёсткий вывод: народ, у которого связь была первым, отстал, а другие его обогнали. Павел сам ставит этот вывод как вопрос — не отвергнут ли тогда его народ — и отвечает, что нет, ведь он сам принадлежит к нему (11:1). Если бы его народ остался позади, история сломалась бы посередине, и в линии от первого человека до последнего был бы разрыв. Поэтому он ищет место преткновения внутри истории.
Преткновение, пишет он, — не падение (11:11). Через него открылся путь другим народам, так же как улица, перекрытая на ремонт в одном месте, направляет движение через кварталы, куда оно прежде никогда не попадало. Одно и то же событие с одной стороны читается как поражение, а с другой — как освобождение. Споткнувшийся народ не выпал из истории; его преткновение повернуло её направление. Преткновение — это петля двери: в этой точке история поворачивается ко всем народам.
Но дорога, открывшаяся народам, не ведёт их в обход соскальзывания. Соскальзывание не принадлежит никакому одному народу; это движение, которое начинается всякий раз, когда цели дают мерило, и в главах 3 и 4 оно случилось с учеником, ребёнком и Робин. Павел сказал то же в начале письма: все, и его собственный народ, и другие народы, промахнулись (3:9, 3:23). Поэтому он предостерегает народы от гордости, как новые ветви, привитые к старому дереву (11:17–21). Он описывает не опасность, которая может сбыться, а движение, которое должно повториться.
Павел не видит, какую форму примет повторение, но история это показывает. Народы получили собственное мерило: Писание и церковь, которые говорили им, чего требует связь и кто к ней принадлежит. Сначала мерило помогало, но затем взгляд перешёл на то, что можно проверить: правильное учение, правильные слова и правильное членство. Связь делает каждого, кто в ней живёт, особенным по сравнению с другими, и мало-помалу многие народы стали смотреть на себя именно так. Бремя перешло дальше: народы начали нести ту же особость, что была уделом Израиля.
Теперь Павел говорит то, что было скрыто и теперь показано. Часть его народа стала неспособной видеть, пока не войдёт полное число других народов, и так весь Израиль вернётся на своё место (11:25–26). Слово «пока» ставит предел фазе народов: у неё есть начало и конец, а после неё приходит поворот, как он пришёл для Израиля. Оба проходят одно и то же движение в разное время, и ни один не обгоняет другого. Сюжет, казавшийся сломанным, оказывается всё это время одним движением.
7. Все в одном промахе
В начале стоит первый человек, через которого промах вошёл во всё человечество задолго до того, как кто-либо его измерил (5:12–14). Затем хорошая жизнь была записана в виде правил для одного народа, и в его истории соскальзывание стало видимым (5:20; 9:31–32). После этого мерило, а с ним и бремя, перешло к народам — пока их фаза не исполнится и Израиль не вернётся на своё место (11:25–26). Павел пишет в начале третьей фазы, но поскольку каждый шаг следует из предыдущего — не только после него, но и из-за него, — он может видеть, куда продолжается линия. Её последняя точка касается всех сразу.
Павел говорит это одной фразой: Бог заключил всех в непослушание, чтобы всех помиловать (11:32). Слово здесь не hamartia , а apeitheia— неспособность слушать, но движение то же: никто не стоит вне того, из чего выводят всех. Ни один народ не остаётся виноватым — ни народ, первым державший мерило, ни народы, получившие его позже, — потому что сюжет касается всех (10:12). Мерило, разделявшее народы, оказывается тем, что их соединяет: каждый прошёл с ним одно и то же движение. Когда все стоят в одном промахе, никому больше не нужно обеспечивать себе место выше других.
У Павла есть имя для этой конечной точки, и оно появляется в последних строках письма: снятие покрова (16:25–26). То, что было скрыто долгие века, теперь показано всем народам. Это миг, когда человечество видит, где оно стоит в собственной истории, так же как один человек видит это, когда его собственная жизнь начинает читаться как история. Начало и конец письма теперь оба на виду: первый человек, промахнувшийся, не видя этого, и человечество, которое наконец видит. Павел может видеть оба конца, потому что сам прошёл через это движение и знает, куда оно ведёт.
В начале этого эссе вопрос был в том, действительно ли узнавание Павла показывает оба конца. Оно показывает их как одно движение: промах, пришедший с языком, в конце становится видимым, и в обоих стоят одни и те же люди. То же случается с каждым, чья жизнь вдруг начинает читаться как история, в каком бы возрасте это ни было. Разрозненные воспоминания складываются в последовательность, а дорога впереди показывает, куда она вела. События не изменились; теперь человек видит, где в собственной истории он стоит.
Теперь движение увидено целиком: цели дают мерило, мерило занимает место цели, а когда мерило переходит дальше, вместе с ним переходит и движение. Оно повторяется в одном человеке, в одном народе и в истории народов, и никакое усилие его не останавливает, потому что усилие принадлежит движению. Оно кончается лишь тогда, когда мерило и цель расходятся, а это происходит там, где виден весь путь. Павел заканчивает здесь своё рассуждение, в изумлении перед историей, слишком большой, чтобы кто-либо мог ею управлять (11:33). То, что он видит на языке истории, последняя книга Библии показывает в образах, и следующее эссе читает её.
Более ранний черновик, 27 окт. (материал)
Послание Павла к Римлянам оглядывается назад, прежде чем заглянуть внутрь. В пятой главе он возвращается в сад и называет момент, когда начался сюжет: через одного человека hamartia вошёл в мир, а через hamartia — смерть (5:12). Он не пересказывает историю, потому что его читатели знают Книгу Бытия. Вместо этого он читает её как последовательность — так, как читают первое действие пьесы с её последнего. Адам в этом прочтении — не один случай среди многих; он точка, где вся человеческая история вступает в свой ход.
Затем Павел добавляет шаг, который Книга Бытия не проговаривает. Между Адамом и Моисеем, пишет он, hamartia уже был в мире, но не вменялся, потому что не с чем было его соотнести (5:13–14). С Моисеем приходит nomos, закон, а с законом — мерило. Утверждение Павла о том, что делает мерило, точно и неудобно: nomos пришёл, чтобы умножился проступок (5:20). Мерило было дано ради цели, и его первое действие — сделать дистанцию до цели видимой и большей.
Это осложнение сюжета, изложенное в грамматике самого Павла. Дана цель, создаётся мерило, чтобы обеспечить цель, и мерило начинает занимать место цели. Каждое усилие соблюсти мерило искренне, и каждое усилие увеличивает промах, потому что тот, кто его соблюдает, целится теперь в мерило, а не в цель. Здесь нет никакого морального урока о слабых людях. Это механизм первой главы — поправка, которая ложится рядом с целью, записанная почти две тысячи лет назад.
В седьмой главе тот же сюжет рассказан снова, на этот раз изнутри. Говорит «я», и это «я» помнит время до заповеди: я жил некогда без закона, но когда пришла заповедь, hamartia ожил, а я умер (7:9). Последовательность шаг за шагом следует Книге Бытия: жизнь без мерила, запрещающее слово, желание, пробуждённое словом, и смерть. Читатели давно спорят, кто это «я» — Павел, Адам или Израиль. В условиях этой книги ответ проще: это положение каждого, кто вошёл в язык и получил цель.
Из этого положения мерило выглядит хорошим, и Павел настаивает, что оно хорошо. Заповедь была дана для жизни, а оказалась ведущей к смерти (7:10), потому что hamartia взял заповедь и воспользовался ею. «Я» хочет добра и не делает его, и делает то, чего не хочет (7:15, 7:19). Каждая попытка сократить дистанцию расширяет её, пока промах не покажет себя тем, что он есть, — сверх всякой меры (7:13). Тогда раздаётся крик: бедный я человек, кто избавит меня от этого тела смерти (7:24)?
Поворот приходит в следующей фразе, и приходит без всякого нового усилия. Итак, нет теперь осуждения тем, кто во Христе (8:1). То, чего не мог сделать закон, потому что ему приходилось действовать через ту самую плоть, которую он должен был исправить, сделано извне круга измерения (8:3). «Я» не добилось наконец успеха; оно перемещено в другое положение, откуда мерило и цель можно различить. Это перипетия в смысле Аристотеля — поворот, который приходит изнутри сюжета и меняет его направление, а следом за ним идёт узнавание.
После поворота начинается скорбь Павла, и она уже не о нём самом. В главе 9 он пишет о великой печали о своём народе, Израиле, которому принадлежат заветы, законоположение и обетования (9:1–5). Сюжет, который он только что рассказал о «я», он теперь видит в истории народа. Израиль, искавший закона праведности, не достиг его, потому что искал его так, будто цель можно обеспечить делами (9:31–32). Собственная формулировка Павла точна: они имеют ревность о Боге, но не по узнаванию, epignōsis (10:2).
В следующей главе Павел называет цель. telos закона — и его цель, и его конец — Христос (10:4). Мерило всегда указывало дальше себя, и народ, верно его державший, видел, как цель, на которую оно указывало, проходит мимо. Здесь Павел задаёт вопрос, которого требуют условия этой книги, — не отверг ли Бог народа Своего, — и сразу отвечает: никак, ибо и я израильтянин (11:1). Павел не сменил религию; он говорит как один из народа, историю которого рассказывает.
Затем сюжет поворачивается вовне. Преткновение Израиля, пишет Павел, — не падение: через его проступок путь открывается язычникам (11:11). Ожесточение произошло в части Израиля, пока не войдёт полное число язычников, и так весь Израиль вернётся на своё место (11:25–26). Последняя фраза рассуждения охватывает всех: все заключены вместе в одном промахе, чтобы все могли быть из него выведены (11:32). Взгляд Павла переместился от сада к концу истории, и то, что он видит там на языке истории, Откровение показывает в образах.
- Номера стихов — контрольные точки: каждая фраза описывает движение отрывка и может быть проверена по указанному стиху. Термины Павла передаются по тому, что они делают в движении: nomos — как эталон или мерило; крик 7:24 — как образ жизни, изнашивающий то, к чему он тянется, а не физическая смерть; en Christō («в помазаннике») — как место внутри истории; epignōsis (10:2) — как узнавание; telos (10:4) — как цель и конец.
- Рим 5:12–14; 5:20 (5:20 сверено с ESV). — 5:12–14 проверить
- Рим 7:7–10; 7:13; 7:18–19; 7:24. — проверить
- Рим 8:1; 8:3 (8:3 сверено с ESV). — 8:1 проверить
- Рим 9:1–5; 9:31–32; 10:2; 10:4. — проверить
- Рим 3:9; 3:23; 9:30; 11:1; 11:11; 11:17–21; 11:25–26; 11:32; 11:33. — проверить
- Датировка письма — около 57 года. — проверить
- Порядок отношений и правил: Исх 20:2 предшествует заповедям; о соблюдении правил как пребывании внутри существующей связи, а не как заработке входа см. E. P. Sanders, Paul and Palestinian Judaism (1977), «заветный номизм». — проверить
- Рим 16:25–26: письмо заканчивается снятием покрова (apokalypsis) того, что было скрыто долгие века, а теперь показано всем народам. — проверить
- Бегун — собственный образ Павла для самого себя (1 Кор 9:24–26; Флп 3:14, kata skopon, к цели), а в Послании к Римлянам он применяет его к Израилю, который стремился к мерилу и не достиг его (9:16; 9:30–32). В 7:8 подлежащее фразы — hamartia: промах воспользовался поводом через заповедь; сама заповедь свята (7:12). — проверить